— Что же вы по темноте разъезжаете. У нас на дорогах то волки, то саратовские с обрезами.
Улыбается, машет рукой — нормально ему.
— Как у вас с электричеством, юноша?
Юноша. Хуюноша! Угу, о волках он не думает, только об электричестве все.
— Генератор у Толиной избы есть, ветряной. С зимы не ломался.
— Ну, красавица, будешь мои фильмы смотреть? У меня для детей много всего есть!
Катька на мне уже от нетерпения подпрыгивает. Когда Коробков в прошлый раз приезжал, года два или три назад, Катька совсем маленькая была, она уже не помнит ничего. А я-то помню хорошо, мне четырнадцать было. Смотрели тогда со всеми ребятами из общины мультик про львенка. С тех пор мы одноглазого Коляна и начали Шрамом называть.
— Бензину продадите?
— Бензин теперь совсем дорогой стал, но пару канистр могу. Куры есть у вас? Индюшки?
— Есть поросята двухнедельные.
— За двух отдам.
— Вы в адеквате вообще? Давайте лутом расплатимся, когда вернемся.
— Что вы вернетесь, молодой человек — это еще бабка надвое сказала. Двух поросят. — Пожимает плечами. И знает ведь, что больше мне бензину взять неоткуда.
— Хорошо, завтра. Только никому до меня не продавайте.
А старики все воют со своей гитарой, даже машину не услышали. Мне за них даже перед Коробковым стыдно. Саратовские грабить приедут — их тоже не услышат!
И Коробков заметил, что вокруг него как-то мало ажиотажа. Берет и на клаксон жмет.
Я аж рот раскрыл.
— Ночь, общину перебудите!
— Да вон она, община, не спит, — ухмыляется и на Толин дом показывает, где окна светятся. А там уже дверь открылась, выбегают один за другим. Бабки закудахтали, мужики его обнимают. «Вот она, община». Конечно, больше ведь у нас никто не живет! И вы совсем никого ни капельки не разбудили! Алинка каждое утро встает в пять, чтобы корову подоить и по всей общине молоко развести. Смотрю на Алинин дом вдалеке — зажжется свет или нет? А Алинина мать не спит, здесь мельтешит: засаленные листки коробковского каталога схватила, другие смотрят через плечо. Вскрикивают всякие слова: «Интер стелар! Форестгамп! Назад в будущее!»
Катька у меня на руках отяжелела, нам обоим спать давно пора.

Утро. Кошка топчется по груди, нюхает лицо. Что бензин удалось достать — вот это здорово. Пацанам надо рассказать. Встаю, умываюсь у рукомойника в кухне и иду на задний двор, кормить кур и свиней.
Поросят родилось десять. Пятерых заберет община. Обидно, конечно, еще двоих Коробкову отдавать. Особенно я прикипел к крупному, который при родах у мамки застрял — как я его вытащил, до сих пор удивляюсь. Отец для этого брезгливый слишком, его прямо в коровнике чуть не вырвало.
Но нам давно и сильно нужно в город. Если повезет, найдем обувь, я задолбался вырастать из ботинок каждый год. И опять же, ярмарка через месяц, соберутся окрестные общины, а что продавать будем?
Отец-то спит, а вроде на рыбалку собирался. Ну и похуй, надо завтрак готовить.
Мамина записная книжка с рецептами — на полке среди отцовских книг. Раньше их намного больше было, но зимой постоянно не хватает щепы на растопку. Отец в последние годы устраивает скандал из-за каждой книжки, кричит, что их жгли только фашисты. Это которых наши победили в двадцатом веке. Они не только книги, но и людей жгли, как я понял. Только не понял, что они там делили: до катаклизма у них было всё и до хрена.
У мамы книжка классная, как энциклопедия: сначала рецепт записан крупным, понятным почерком, а потом карандашом приписано, чем можно заменить продукты, если их нет. Мама дело знала: иногда по четыре-пять заменителей придумывала. Я по этой книжке готовить учился, когда мама умерла родами. То есть, сначала тетки из общины помогали, но не будут же они вечно все за нас делать. Спасибо, что тетя Люба Катьку выкормила, у нее тогда Анюта тоже только родилась. А так — отец на картошке, а я на кухне. Картофельную запеканку, картошку с грибами, куриный суп с картошкой — все умею.
— Алина приехала!
Катька-то проснулась, оказывается. В окно видно, как Алинка с велика спрыгивает, молоко нам привезла.

Как она перебрасывает ногу через багажник — это вообще. Бесконечно смотреть можно.

Бегу в сени. Дверь распахиваю, а она стоит — кулак занесла, постучать не успела. Глаза широкие, а я смеюсь. Улыбается. Уже знает, что я ее в дом позову, сапоги сбрасывает в сенях. У нее кожаные, фантастика полнейшая. Дяде Стасу фартануло найти, когда ей лет восемь было, — столько лет в погребе хранил. До сих пор Алинке велики.
— Алина пришла, молочка принесла, — мелкая поет. Кошка трется об ее ноги. Солнце на столе и на печке, совсем по-весеннему.
— Будешь омлет?
— Щедрый ты, Богдан.
— У нас куры хорошо несутся.
— Это что, мамы твоей? Такая старинная.
Листает. Катька смотрит, навалившись на стол. На полях кое-где: «На день рождения Вани», «Мамин фирменный», «Очень долго, лучше замочить с вечера», «Даник любит».
— Даник — это ты?
Даник — это я, но давно. В десять лет перестал быть Даником.
Про Катьку мама не успела поставить ни одной пометки. Как-то обидно.
— Гуа-ка-моле с чипсами начос, — читает Алина. — Взять два спелых авокадо...
— Авакада — это чего? — кричит Катька.
А, она до начала книжки долистала.
— Это мама писала до катаклизма еще. Ща, я тебе угар покажу. Вот тут я реально ни одного слова не знаю: лосось, нори, васаби, филадельфия и, — я уже сам ржу, — циновка для роллов!
Алина вдруг спрашивает:
— А тебя это не бесит?
В смысле.
— У них столько всего было — и они это проебали.
Я бы попробовал эти нори-васаби. Но с зимы даже хлеба не могу попробовать: муку сложнее достать, чем бензин. А из картофельной хлеб получается отвратительный.
— Здрасьте, дядь Вань.
Отец проснулся.
— Пап, ты же сегодня на рыбалку собирался.
— Проспал.
Хосспади.
— Я всю жизнь понять не могу, как ты-то встаешь без будильника? — ворчит отец, умываясь.
Я закатываю глаза, Алина, глядя на меня, беззвучно ржет.

Омлет почти готов. Отец смотрит на меня пристально, а потом на Алинку. Но я на взгляд не отвечаю, а со стуком ставлю на стол четыре тарелки.
Алина хвалит омлет. 
— Тебя Коробков своей дуделкой ночью не разбудил?
— Ой, сегодня же фильмы смотреть! — вспоминает Катька.
— Он не только фильмы привез. Я у него бензин вчера сторговал.
— Да? В город поедем? — Алинка вся зажигается. — Богданчик, так нужно в город, просто жесть!
Отец сидит как на иголках. Я понимаю, что будет скандал. Но он интеллигент, не может устроить разборки при гостях. Только про кино Алине что-то лечит. «Вам, молодежи, обязательно нужно фильмы Нолана посмотреть, он огромный вклад в культуру внес, а вы же этого ничего не видели…»
Алина встает из-за стола. 
— Катюш, съездишь с Алиной к тете Насте? Надо соли попросить.
Отец Катьку отсылает. Орать, значит, будет. Ну ладно. Неизвестно еще, кто громче орать умеет. 
— На багажнике поедешь у меня?
— Да! — Катька за любой кипиш. 
Дверь хлопает. 
— Ты какое право имеешь семейным добром распоряжаться? Мы тут самые богатые, да? Может, всю улицу нашими яйцами угостишь?
— Она мой друг.
— Друг. «Друг» на хлеб не намажешь! Ты за какие блага бензин собрался покупать? Что у нас в доме следующим пропадет? Велосипед? Швейная машинка?
Меня как огнем обдало. Швейная машинка — мамина.
— Что ты Коробкову обещал?! — вопит уже.
Молчу. 
— Таскаетесь в этот город, на картошке бы лучше поработали…
— Лучше? А когда вы соседям лампочки продавали, вы так не говорили! Кто вам их из города довез целенькими? А сапоги резиновые кто тебе нашел прошлой весной? А спирт доктору? А трубы?
— Что ты платишь Коробкову?
— Двух поросят.
— Только через мой труп. — Между мной и дверью встает. — Ты что творишь!
— А сколько он тут общинной еды сожрет, пока будет свое кино крутить?
— Кино — это культура! Это история! Богдан, ценности — это не только плееры и докатаклизменные шмотки!
— Окей, бумер.
Он вдруг столбенеет.
— Ты это откуда взял?.. — бормочет.
Да не помню. Но вон как родаков затыкает. 
— Я не бумер, я зумер! — аж голос хриплый стал, будто сейчас расплачется. Да мне-то что за разница, какая там буква. 
— Окей, зумер, — говорю и обхожу его, шагаю к двери.
Хоть бы разок матерное слово заорал. Интеллигент, аж тошнит. 

У колодца, как всегда, тусыч. Вон Стас и Колька Шрам, стоят пиздят, как будто дома их с водой никто не ждет.
— О, Богдан!
— Пацаны, я бензину достал.
— Красава!
— У этого киношника? Дорого?
— Ну, лутом вам придется как следует заделиться.
— Когда поедем-то? Завтра?
Погода стоит сухая. Чего бы и не завтра.
— Серый, слышь! Богдан бензину достал!
У Серого тачка большая, пикап. Он постарше, еще те времена помнит. Но он наш пацан, а не стариковский. Пацаны будут лутом отдавать мне — за бензин и ему — за машину.
К колодцу Даша идет. Колька смотрит во все глаза. Он по ней сохнет с тех пор, как мы совсем мелкими были. Мы-то мелкими, а она — уже невестой. Самая красивая в общине была тогда, а толку? Жизнь у Дашки не задалась. Вышла замуж к соседям, за болото. Муж в прошлом году от кори умер — наш доктор Михалыч карантин объявлял, два месяца дежурные на дороге каждого проезжего под дулом разворачивали. После вернулась к нам с годовалым пацаном, а он в феврале взял и умер. Доктор сказал — диабет.

Говорит, до катаклизма кололи уколы каждый день и так жили. А теперь всё, сделать ничего нельзя. Кома, говорит, и смерть.

Иногда я думаю, что Михалыч получает общинный процент чисто для того, что
бы с умным видом сказать название болезни. И такой: «Сделать ничего нельзя».
После этого Дашка стала тихая-тихая. Хочется ей хорошее сделать.
— Даш, поедешь с нами в город?
Слишком много народу — плохо, машине тяжело. Ну ладно, она весит-то как котенок.
— Спасибо, ребят. Завтра?
— На рассвете у Серого во дворе собираемся.
Колька Шрам к избам два ведра несет, свое и Дашкино. И еще что-то ей травит по дороге, она аж заулыбалась. А он даже дыхание не сбил. Он с детства самый сильный из нас: пришлось раскачаться, чтобы тем, кто над его рожей располосованной будет смеяться, сразу в нос перепадало. Может, теперь Колька Дашку все-таки заполучит. Глаза нет, зато пользы в хозяйстве от него много.
На самом деле, спросить Михалыча перед поездкой все-таки надо. Бинтовал он меня хорошо, и не раз, а отцу аж целую операцию сделал.
Стучу ему в дверь. 
— Я здесь! — кричит из огорода.
Стоит жопой кверху, сажает что-то.
— Михалыч, мы завтра в город собрались.
Прищур у него хитрый.
— Ну и на что ты бензин купил? Поросей своих разбазариваешь?
И этот туда же. 
Смеется. 
— Ладно, шучу, дело хозяйское. Спасибо, что спросить зашел. Значит, если аптеку встретишь — бери бинты, жгуты, вату. Спирт, ясное дело. Если написано «перманганат калия» — хватай как можно больше, воду дезинфицировать. Помнишь, я упаковки показывал, какие бывают? Но главное, слышишь, — если машину скорой помощи встретите или больницу, смотри, нет ли красного чемоданчика, на нем сердечко и молния. Там машинка такая с двумя электродами…
— Чем?
— Штуки такие на проводах от машинки отходят. Это прямо приоритет.
— А зачем оно?
— Если сердце остановится, машинка его запускает.
Да ты гонишь.
Да почему до катаклизма в принципе кто-то умирал?! 
— Да, Богдан, сердца запускали. Я сам лично их пересаживал даже. А если сердце плохо работает, человеку прямо в грудь вставляли приборчик, чтобы оно продолжало биться. Много чего умели. А сейчас всё…
— Ничего нельзя сделать?
Михалыч улыбается грустно. 
— Скальпели еще захвати, если сможешь. Но это только в больницах. Ищи, где на двери написано «хирургия».

Мы с отцом несколько часов сажали картошку, и он мне ни слова не сказал. По мне — зашибись, я бы так и молчал до вечера. Но пора обедать.
— Приходи есть, — говорю, когда суп сварился. Он руки отряхнул и молча в дом. Катька прибежала, в секунду все выхлебала и умчалась: после обеда, когда все поработали, школа начинается, а школу Катька пока еще любит. Я не хожу уже года три, мне работать надо. Но сегодня мне тоже туда.
Община наша строилась не на пустом месте. Здесь и до катаклизма была деревня, часть домов и деревьев сохранились, колодцы уже были вырыты. Но избу под школу строили потом, специально: ее сразу отличишь, она длинная, чтобы ряды парт влезали. С рядами парт старики, конечно, махнули. Нет у нас столько детей. Все семеро вместе ходят учиться после обеда: и Катька моя, которой семи нет, и Стас, которому скоро тринадцать.
Малыши буквы пишут. Моя аж язык высунула, старается. А Михаил Георгиевич наседает на четверых старших со своей физикой. Остальные старики — тетя Таня, дядя Толя, а этот — Михаил Георгиевич. Язык сломаешь.
— Станислав, кто открыл электрон?
Стас молчит, все молчат.
— Ну я же на прошлом занятии рассказывал. Хорошо, а кто ввел термин «ион»?
Молчание.
— Без этих знаний у нас в общине ни дня не прожить, — говорю я. — Сразу медведь сожрет.
Оборачиваются. Стас лыбится через плечо, сразу понял, что я за ним. Сейчас я тебя спасу, чувак.
— Вы, Богдан, зря иронизируете. Эти знания имеют явное практическое приложение. Я вам генератор собрал, а если меня завтра медведь сожрет, кто его чинить будет?
Вам. Себе ты его собрал, это вы со стариками дрочите на ваше электричество.
— Просто покажите, что куда вставляется. Какая разница, электроны там в проводах или ионы.
— Вы что, макаки — тупо повторять действия, не понимая их смысла? Чтобы понимать, как работает техника, вы сначала должны знать теорию!
Дети смеются над словом «макаки».
Я говорю:
— Мне Стас нужен, у нас тренировка.
Георгиевич злится, когда я кого-то забираю.
— По тарелкам из ружей стрелять? Это называется тренировка? Вы бы, Богдан, лучше сами к нам вернулись и еще годика два поучили математику, историю...
А Стас уже тетрадь под мышку и ко мне бежит.
Остальные смотрят с завистью. Стас самый старший из наших школьников, но главное — прыгучий и гибкий, как кот. В городе достает лут из самых невероятных мест. Поэтому мы всегда его берем на тренировки. Он страшно этим гордится.
— Я тоже Георгичу говорю: вы зачем нас это зубрить заставляете? — болтает, довольный, пока мы идем на зады. — Вот вчера он нам историю России рассказывал. Сначала все решал царь, а потом пришел такой мужик Ленин, царя и всех его детей убил и решил у богатых все отнять и поделить. Я говорю: Георгич, мне какая разница, что там до катаклизма люди делили? Мне все равно не досталось, слишком поздно родился.
— А ты знаешь, где жили твои родаки до катаклизма?
— Ну, они постоянно болтают про прошлые времена, но я не особо слушаю.
— Тебе не интересно, кем бы ты был, если бы родился до?
— До катаклизма, — мгновенно отвечает Стас, — я бы летал по небу на самолете. Вжжжжж, ууууууу! — Он обгоняет меня и несется через высокую траву туда, где уже ждут наши.

Мы бегаем, чтобы разогреться, приседания, прыжки, отжимания, проползти по-пластунски под старой перекладиной. Перекладину поставил дядя Володя, батя Серого. Он пропал на охоте две зимы назад, но мы все помним и повторяем — тренер нам больше не нужен. Дядя Володя дельный был, о прошлом не ныл каждую секунду. По правде, он, может, и не любил это прошлое. Пока остальные свои авокады ели, он учился выживать в лесу и схроны делал с припасами. Потому наша община тут и обосновалась. У него в этой деревне был дом с продуктами, и оружием, и горючим. Он говорил: «Я к Большому П всю жизнь готовился!» Хорошо, что хоть кто-то готовился. Если бы не дядя Володя, я не принял бы у нашей свиньи роды. Да что свинья, если бы не он, никакие дяди Толи с тетями Танями катаклизм бы тупо не пережили. И нас бы не было.
Разбиваемся на пары, чтобы отрабатывать удары и блоки. Даша встает в пару в Алинкой, но Серый возражает и ставит ее со здоровенным Колькой. Дядя Володя всегда говорил: если саратовских встретите, они себе равного противника выбирать не будут, а нападут на слабого. Сам вставал с девочками в пару и не жалел их никогда. А Колька явно жалеет. Но Дашка — раз, два — укладывает Шрама на лопатки. На Кольку смотреть смешно, такое у него лицо. Даша улыбается: 
— Я же старше, я дольше дядю Володю застала!
Что-то часто она улыбаться стала с тех пор, как Колька за ней хвостом забегал.
Все берут дробовики. Старики вечно орут на нас, что на тренировках тратим патроны зря. «Зря — это когда с охоты ничего не принес», — обычно отвечает Серый.
Подбросить мишень так, чтобы по ней стрелять было удобно, тоже надо уметь. Серого батя этому обучил. В общине все знают, что разный хлам надо нести нам на мишени. Стас пробует первым и мажет: он еще маленький, легкий, с отдачей не справляется. Колька стреляет с левой руки — правого глаза-то нет. Мажет, конечно. Следующая Алинка. Вскинула на плечо: шесть выстрелов — шесть мишеней в клочки.
— После Алинки вечно мишеней не хватает, — ворчит Серый. А она ухмыляется, знает, что это похвала.
Моя очередь. Я выбиваю четыре из шести. Вообще, уже сумерки, видно плохо.

Сумерки, а община шумит как днем. Во дворе у дяди Толи, кажется, все до единого собрались. Сам он с пацанами крепит простыню на стену своего дома. Бабки вынесли угощение. Весна, прошлогодних яблок совсем чуть-чуть осталось — но нет же, давайте их разбазарим ради мужика с проектором. Коробков реально жует за обе щеки. И проектор свой подключает, провод от генератора к ноутбуку уже протянули. Колька со Стасом скамьи расставляют: из школы, кажется, притащили. Малышня бегает счастливая: Катька моя раскраснелась от восторга.
Старики вырядились, как на Новый год. Тетя Таня аж заплела там что-то на голове — домик для вшей называется, ага.
— Катюша, ты бы платье надела, праздник ведь!
Вечно к ребенку пристает.
— Тёть Тань, какое платье, вы наши дороги видели?
— Богдан, ну она все-таки девочка! Пусть хоть в праздник девочкой побудет! И так стрижете ее как мальчика...
Тетку из старых времен легко отличить: она стричься отказывается. И тут смотрю — а на самой тете Тане-то платье докатаклизменное, в жирных розовых цветах. Такое дома не сделаешь. То есть из всего лута, что добывают в городе с риском для жизни, ей платье понадобилось. Нормально вообще?
Бабка успокоиться не может. Теперь Алинку увидела — и давай:
— Что ж вы, молодежь, все в штанах, все стриженые, все в одинаковом ходите. Не поймешь, кто мальчик, а кто девочка…
Ты что, слепая? Волосы у Алинки короткие, а ресницы вон какие длинные. Куртка расстегнута, под ней острые белые ключицы — я только их и вижу, будто они светятся.
К маленьким подошла, что-то смеется с ними. На корточки села — ух как бедра натянули камуфляжную ткань штанов. Заметила, что смотрю, — глаза на меня. Меня аж прожгло. Дура ты, тетя Таня.
— Рассаживайтесь! Начинаем! — кричит Коробков. Суматоха, все места ищут, где получше. Катьке в первом ряду места не хватило — сажаю ее на колени, чтоб повыше.
На экране — на простыне — красно-синий человечек летает по городу. Такая высота, что дух захватывает. Когда человечек разворачивается в нашу сторону, Катька зажмуривается.
— Это где? — шепчет мне. — Это правда было?

— Нюёрк — это страна такая, там все фильмы делали, — объясняю.
— Да нет, это придуманная страна, из фильмов, на самом деле не было такой, — Стас услышал и спорит.

— Была, — справа шепчет Серый, он постарше. — И небоскребы были. 
— Ерунда, — говорю Катьке. — Это сказка. Ты ж большая уже, понимаешь, что летающих человечков и домов высотой с гору не бывает.
Катька в городе ни разу не была — рано ей еще. Но я-то знаю, какие там дома. Небо точно не скребут, хотя все равно не могу поверить, что там в каждом окошке жило по человеку. Это сколько же людей получается! Выходишь на улицу — и людьми зажат со всех сторон. 
Вся история кина — в том, что чувак умеет бегать по стенам и избивает всех до отключки, но боится подкатить к девушке. Хорошо, что к концу Катька почти засыпает. Может, не запомнит эту стыдобищу. Я иду ее укладывать, заодно киваю Коробкову, чтобы заходил во двор. Коробков возится с проектором, следующий фильм ставит. Пока кино идет, все старики жопы к стульям приклеили — хоть какая-то от него польза.
Отправляю мелкую в постель и выхожу на задний двор. Тень у калитки — Коробков. Канистры с бензином тоже вижу. Поросята мои визжат, но кто их услышит? Все на простыню свою пялятся. Как там Михалыч сказал? «Дело хозяйское». Так вот, хозяин — это я.
— Будет лут на продажу — показывай, — полушепотом предлагает Коробков. Вот же оборотистый дед.
По-хорошему, теперь надо навертеть еды в дорогу и спать. Но все-таки интересно, что они там крутят. Не каждый год кино приезжает.
Один робот пытается убить мальчишку, а другой — тоже робот, только он этого мальчишку защищает. На мотоцикле гоняет с дробовиком и такой: «Пойдем со мной, если хочешь жить». С руки прям мясо снимает, как перчатку, а там — железный скелет! Вот это другое дело, не то что летающий дрыщ. Но я опять запутался: разве до катаклизмов были роботы? 
— Были, но другие, — поясняет Серый. — Эту бабу даже видно не было. Скажешь ей: Сири, какая завтра погода? А она тебе отвечает. Или там музыку включает, какую попросишь. А которые из жидкого металла сами себя собирают — это не.
Иногда так обидно, что я этих роботов совсем не застал. Или вот самолеты...
— Ты пропустил, — увлеченно шепчет Стас, — они прилетели из будущего, где роботы поработили людей, в прошлое, где еще всё в порядке!
Мне смешно. Старики шикают на нас сзади. Да что вы шипите, сами по-любому сто раз уже это кино видели. 
Мы расходимся спать уже очень поздно. Отец трет глаза. На скотный двор проверить поросят, конечно, не заходит. Правильно, молодец. Завтра я уйду раньше, чем он проснется.
Голову на подушку — а перед глазами эти роботы так и скачут. Интересно, он со мной все еще не разговаривает?
— Пап, я так и не понял, им в конце удалось изменить будущее?
— Непонятно. Фильм об этом умалчивает. Но когда его смотришь, конечно, надеешься, что удалось.
Вот все они, старики, такие. Лишь бы на что-нибудь понадеяться.

Дедам только дай про прошлое потрепаться. Забавно, что пути в город они при этом не знают. Они же по дорогам привыкли ездить. Раньше скажешь этой бабе-роботу, что тебе в Саратов надо, она и говорит, куда ехать. Прям словами: поверни, мужик, сейчас на мост. Уровень лени, да? Ну а если моста нет, то всё, проехать никак нельзя. А путь разведали мы со Шрамом. Лет пять назад, когда — два шкета — обиделись на Георгича и решили сбежать из общины. Как мы, дебилы, в болоте не утонули, не знаю, зато запомнили все приметы. И обломанное дерево на развилке, и брод на реке. На машине с высокой посадкой проехать норм, если не половодье.
Из-за Дашки нас на одного больше, чем влезает в пикап, поэтому Стас трясется в кузове. Он самый мелкий, ему не привыкать. Тем более, скоро вылезать. Серый рулит к большому дубу на пригорке. Мы со Шрамом сцепляем руки и закидываем легкого Стаса на нижнюю ветку. С этого дуба видно наш брод в паре километров впереди. Там совсем открытое место, и нужно сперва проверить, нет ли засады. Заодно и глубину воды оценить. Вот за что Стаса любим — он хоп, и почти на верхушке.
— Ты прям как Человек-паук! — кричит ему Даша.
По-моему, скорее на белку похож.
Брод хороший, засады не видно. К полудню мы должны быть в городе.
После болот выбираемся на асфальтовую дорогу — сразу трясет меньше, хотя и через асфальт пробивается трава. Впереди уже видны многоэтажки. Мы заезжаем с севера. От южной части после взрыва осталась одна большая яма, там делать нечего.
Тихо. Поначалу мы на стрёме. Не хочется встретить других лутеров, получше вооруженных. Впереди движение — но нет, просто лиса. Нас заметила и заскакивает в трамвай, стоящий на рельсах с открытыми дверями.

На крыше трамвая молодые березки, почки уже распускаются. По ходу, Саратов слишком большой, чтобы в нем хоть с кем-нибудь встретиться. Так что сейчас мы тут хозяева.

— Эээ-ууу! — высунув голову в окно, вопит Шрам в узком переулке. Эхо. С проводов шумно снимается стая голубей. Солнце на осколках стекла. Зря сюда заехали: порежешь покрышку — потом ищи запаску полдня.
Самое простое — это магазины. Но магазины каждый дурак обшарить может, поэтому их разграбили почти сразу. После катаклизма, кто выжил, захватили что могли и сбежали из города — от трупов болезни начались. Ну и потом, им что, в квартирах себе картошку выращивать, что ли? Нам везет — мы пару часов колесим по улицам и натыкаемся на спортивный магазин. Раньше мы его не видели.
Внутри все, конечно, расхватано, стеллажи валяются на полу. Лежит одинокая лыжная палка. По-любому этой палкой кого-то отпиздили в драке за вещи. Но опытный лутер знает, что у магазина должна быть задняя комната — тоже с товарами. Люди, когда убегали из города, не всегда заморачивались их вскрывать.
Шарю фонариком: вот и дверь. Ломать двери — это мы со Шрамом умеем, особенно если вдвоем навалиться. Здесь не тронуто, кажется, даже крысами — только темно. Кажется, светят мне новые турботы.
Через ряды полок вижу Алинку. Она роется в ящиках с одеждой, достает кофту — и прямо тут же скидывает с себя все. Примеряет. Я не знаю, смотреть или отвернуться. Хули она при всех голая? Может, еще Шраму сиськи покажет?

Стасян притаскивает тележку. Мы валим туда непромокаемые куртки, толстые перчатки, фонарики, все, что разжигает огонь, эмалированные кружки и миски — а главное, пластиковые. Ведра, ложки, детские игрушки. Люди, которые расставили их по полкам, умерли. Я умру, мои дети умрут, а это розовое ведро еще внукам послужит.
— Идиоты, да? — Алинка собирает пластиковые пакеты возле касс. — Нереально долговечная хрень. А они их использовали один раз и выкидывали.
Отец рассказывал, эти пакеты так и назывались — одноразовые, и их выдавали бесплатно. Алинка знает, о чем я думаю. Мне так это нравится, что я больше не злюсь на ее раздевания.
Стас довольный: тащит под мышкой футбольный мяч.
— Дурень, — говорю ему. — Если мяч берешь, то и насос поищи! Сдуется — что делать будешь?
Насос мы находим быстро. В общине тоже пригодится — великам шины накачивать. Жалко, в этом спортивном великов нет: на ярмарке за один велик целый курятник купить можно.
Теперь Стас сидит в кузове не на жестком, а на горе лута. Едем к больнице, чтобы я поискал машинку, запускающую сердца. Не люблю больницы. Трупов уж очень много. Они давно все скелеты, но все же. Заходим все-таки — и видим, что больница разграблена вся целиком. Разве что Алинка все-таки нарыла в одном из шкафов бинты и пакетики марганцовки.
Выходим — на улице потемнело. До заката время еще есть, но пришла туча. Промочить лут было бы жалко, но Серый — за рулем — замечает дом со здоровущим козырьком, вся наша тачка под ним поместится.
Сами забегаем в подъезд. Темно, как у Шрама в правом глазу. Судя по шороху, крыс тут хватает. Дашка тоже их услышала — и бегом по лестнице вверх. Больно нежная она все-таки. Шрам несется за ней.
— Даш, я их ща шугану!
Угу, твоего топота разве только кабан не испугается.
Стас и Серый заносят из машины пакеты с едой. Я иду последним и, чтобы крысы не лезли к еде, сую по темным углам дулом ружья. Там что-то мягкое и шевелится. Фу, дрянь. Слышно гром и стук ливня по подоконникам. По ходу, придется тут ночевать.
Откуда-то сверху — довольный вопль Шрама. Они с Дашкой на четвертом: в межквартирном коридоре нашли велосипед. Еще и совсем не заржавел, повезло Кольке. Одна из квартирных дверей деревянная и открывается внутрь. Херачим с Колькой ногами, несколько ударов — и открыто.
Пыльно, но не затхло — окна разбиты. Птичье гнездо на книжной полке. Заброшенное. Трупов, главное, нигде нет.
Печек у них раньше не было, все на электричестве. Поэтому плиту не включить. Алинка полезла в шкафы — нюхает чай, кофе. Сахар слипся в каменюку в сахарнице, я херачу его ножом, чтобы отломить по кусочку.
— Ну здравствуйте! — Алинка выставляет на стол три бутылки вина, коньяк и мартини. Мы с Колькой орем радостно, я достаю тактический нож — у меня там штопор.
Стасян хохочет где-то в туалете. Заглядываю — а он в ванне разлегся.
— Это че, огурцы солить?
— Сам ты огурец, люди здесь мылись, — говорю.
— Прям до краев водой наполняли, что ли? Это ж сколько ведер надо принести! — Стас не выкупает.
— Из крана вода текла, дебил. И даже горячая.
— Свечки нашла! — Даша заходит в кухню. Зажигает и ставит в центр стола, на полки, на подоконник. Сразу как-то уютно.
Я достаю из наших припасов вареные яйца, и картошку, и копченую рыбу. Даша с сомнением изучает тарелки и кружки, но они все двадцать пять лет простояли в шкафу перевернутыми. Внутри совсем не запылились. Очень пить хочется. Мне достается синенькая, с нарисованной блондинкой с огромными глазами. Пожалуй, захвачу ее домой для Катьки. Садимся за стол — реально как семья за ужином.
— Интересно, — говорит Алинка, — когда они здесь жили, все так же было?
— Телевизора не хватает. — Даша показывает на большой экран на стене. — Все постоянно его смотрели.
— И можно было смотреть кино каждый день! — кричит Стас с набитым ртом.
Даша фанатка, что ли, докатаклизменных времен. Откуда в ней это, мы же все родились позже — кто на пять лет, кто на десять. Колька к бутылке вина тянется, а она такая:
— Раньше вино из бокалов пили, тут в шкафу наверняка есть.
Так вкуснее, что ли? Нам докатаклизменные понты не нужны, пьем из тех же кружек, в которые наливали воду.
Все доели — осталось чуть-чуть на обратную дорогу. Ребята сидят довольные и пялятся на стены кухни — больше-то не на что.

На стене календарь с собачками за 2030 год. На 2031 календарей уже не печатали.

— Интересно, а кто здесь жил? — говорит Алинка.
— В комнате детские игрушки валяются, — отвечает Даша.
— Двое детей — там две кровати, — поддерживает Серый.
— А сколько им было лет? — спрашивает Стас.
Это почти игра. Мы открываем двери, шкафы, шарим в темноте фонариками. Платья, туфли — ряды туфель, я в магазинах столько не видел. Алинка достает блестящую туфлю на шпильке, пробует надеть и отбрасывает. «Я даже стоять в ней не могу!» Книжный шкаф — до потолка. Отец бы оценил. Я вытаскиваю корешки наугад. О, а вот такая у нас была.
— Это что?
— «Мастер и Маргарита». Я такую помню, зимой на растопку пустил.
— И ты ее реально домой потащишь?
— Отцу отдам.
— Я фотки нашел, — зовет Шрам.
Те, что в рамках со стеклом, хорошо сохранились. Двое детей со улыбающейся старушкой где-то в саду. Нелепая кудрявая псинка на руках у женщины. Маленькая девочка едет на маленьком самокате. Снова женщина — в белом, кудри завиты как у нашей тети Тани, обнимает мужчину с аккуратной бородой.
— Это их свадьба, — глухо говорит Даша.
Растрогалась, что ли? Да бляха-муха! У мамы в книге есть рецепт, я все смеялся: «Нежный флан с фруктовым пюре». Не знаю, что за хрень, но на Дашку должно быть похоже.
Надо выспаться. Колька забирает себе спальню с большой кроватью, уводит туда Дашу. Никто не спорит, все всё понимают. Удачи, чувак. Серый отхватывает диван в кухне. Мы с Алинкой забираем Стаса в детскую.
Откидываю с дороги паровоз, отвратительно разбухшего от сырости медведя и несколько худых кукол. Да сколько детей тут жило, двое или семнадцать? На кроватях такой слой пыли, что приходится сгрести одеяла и выбросить в окно. Находим в шкафу пледы — они пыли поменьше собрали. Алинка зовет Стасяна к себе на кровать, как малыша. Скоро у малыша усы полезут. Ну ладно, он засыпает сразу же. За окном все еще слышно дождь. Ох, размоет завтра нашу переправу.
В общине почти не бывает, чтобы мы с Алинкой оставались одни. Тем более ночью. О чем поговорить? А вдруг она тоже уже засыпает? Я как тот жалкий паучок в кино, который боялся заговорить с девчонкой. Фу, противно.

— Богдан, а прикинь, мы прилетели из будущего. 
Она первая начала! 
— В смысле? 
— Ну, как те роботы. Переместились в прошлое с этими ваннами, и магазинами, и трамваями. Смотрим, что тут у них.
— Тогда надо предупредить, что будет катаклизм? — предлагаю я.
— Кого? 
— Ну этих, в этой квартире. Сказать им, чтобы предотвратили будущее.
Я прямо вижу, как бородатый дядька сажает свою жену — прямо в свадебном платье — на мотоцикл, они берут дробовики и несутся спасать мир. Из соседней спальни слышно частое поскрипывание кровати. Молодец Шрам.
— Но если бы они предотвратили будущее, то нас бы не было? 
— Ну почему? Жили бы в городе, ходили в школу, в институт — или куда они там ходили. Летали на самолете. Носили бы эти туфли...
— Ну нет! — Алинка почти вскрикивает, спящий Стас рядом с ней шевелится. — Ебала я так жить.
Ты смотри, какая суровая.
— Ты бы реально хотел играть во все эти поезда и куклы? Смотреть этот их телевизор изо дня в день? Жрать эту их… васаби?
Я наконец понял, о чем она. И мне больше не смешно думать про парочку на мотоциклах. Спасая свой мир кудрявых собачек и одноразовых пакетов, они уничтожили бы наш.
— Это все чужое, — соглашаюсь я. И стариковские подвывания под гитару и фильмы — чужое. Вот ребята не чужие. И Алинка своя. Пока еще не моя. Но одноглазый Колька смог, и я смогу.

Наутро — снова солнце. Заматываем вино и коньяк в шмотки из спортивного, чтобы не разбилось. Стас пересаживается в кабину — с лутом в кузове должен ехать кто-то покрепче и с оружием. Например, я.
— Ууу, книжку налутал? Дома на корову обменяешь? — ржет Колька, загружая в кузов свой новый велик. С утра он довольный, как сытый кот. Дашка все еще тихая, но тоже довольная.
После ливня трава зеленее стала. Деревья вчера были голые, а сегодня как будто в зеленом пуху. Но грязь — это ужас. Съехали с асфальта — еще до переправы завязли дважды. Выталкиваем тачку, у меня новые ботинки в грязи по щиколотку. Хорошо, что в кузове у нас теперь этих ботинок — коробками.
В реке вода мутная и несется быстро. Только бы сейчас не увязнуть. И тут я вижу на земле у самой воды след. Не лапа, ботинок. Уж лучше бы лапа, хоть медвежья.
— Напряглись! — говорю. Слышу, как наши взводят курки.
Машина ревет с натугой, едем через воду. Почти проехали. Деревья приближаются. Может, там саратовские?
Выстрел. Еще выстрел. Серому некуда деваться, сзади вода — он прет вперед, к лесу. Я целюсь над крышей пикапа, но не видно нихуя. В окно высунулась Алинка. Дура, башку отстрелят!
Она стреляет — вскрик. Теперь и я вижу фигуры среди черных деревьев.
Серый тормозит резко, меня бросает грудью на крышу. Наша тачка ощеривается ружьями изо всех окон.
Выстрелы часто-часто. Пытаются обойти нас и подобраться сзади. Двое, трое бегут от леса к реке, я целюсь — попадаю! Еще попадаю! Один хромой, другой в крови — убегают. Но первого не успеваю срезать — он залег за кустом у самой воды и ведет огонь по мне. Пули дзенькают по кузову. Хорошо залег, не попадаю. Мимо! Два патрона осталось. Снова стреляю — тварь успевает убрать голову. Я падаю из кузова на землю, чтобы стать мишенью посложнее. Пуля свистит у уха. Я стреляю — мимо. Патронов больше нет.
Алинка! В полный рост бежит от машины в сторону уебка за кустом. Я даже заорать ей не успеваю. Шаг, шаг, остановилась — выстрел.

Я вскакиваю. Теперь можно. Кровь стекает в воду. Алина оборачивается, бледная, губы сжаты. Целая.
Безумно хочу ей врезать.
— Ты ненормальная? — ору.
— Я считала, он перезаряжался.
— Ты ненормальная? — Подхожу. Безумно хочу ее обнять.
— Он бы тебя убил.
Он лежит ничком в песке у воды. Теперь я вижу, что это пацан младше меня — может, чуть старше Стаса. Мы стоим и тяжело дышим. Шумит вода. Я знаю, что Алинка никогда еще не убивала человека.
— Поехали! — зовет Серый. — Пока эти не вернулись!
Мы бежим к машине, Алина запрыгивает ко мне в кузов. Я осторожно беру ее за руку. Она не отстраняется.
Шрам в кабине громко матерится от боли, Алинка просовывает Даше бинты в окно.
— Дробь в мышце застряла, ничего, Михалыч его дома быстро зашьет. — Серый, кажется, вообще никогда не кипишует.
Пытаюсь представить, что бы сделал на нашем месте отец. Да он бы на нашем месте и не оказался. Всю вылазку бы проспал.

Приезжать домой с лутом — это отдельный праздник. Все сразу такие добренькие, даже старики. Всем нужна одежда, батарейки и алкашка. Михалыч ждал, что ли, нас: подскакивает к машине и сразу уводит Коляна к себе, штопать. У Даши губы дрожат. Нежный флан. Я просто обязан хлопнуть ее по плечу:
— Твой-то сегодня, а!
Дети сбегаются к машине. Раздаю им игрушки этих, из квартиры: там их было столько, что на две общины хватит. Катьке несу самую большую куклу и кружку, отцу — куртку и книжку. Я сегодня Дед Мороз.
Катьки дома нет. Зато отец тут.
— Я тебе сказал не продавать поросят, — начинает тихо, но вот-вот разорется. — Они не твои! Ты, сопляк, старших слушать будешь?
— Если ты старше, типа, ты сразу жить умеешь? Чего тебя слушать?
Он столбенеет.
— Мы ради тебя в этом поганом мире выживали! Не ели, не спали, картошку эту сажали! И для чего? Шестнадцать лет: в школу не ходишь, книг не читаешь, мародерством занимаешься! Господи, мать бы видела — умерла от стыда.
Отец как про маму начинает — я просто не могу.
— А кстати, где мама, пап? Может, поменьше трахать ее надо было? Может, вытащил бы вовремя — была бы жива?
Он сначала как будто не понял. А потом я аж испугался, какое у него лицо стало.
Он замахивается. Но я сегодня уже один раз победил. Я бью первым, наотмашь, — он падает.
Падает.
Смотрит обалдело снизу вверх.
Я раньше не понимал. Я стал сильнее отца. Я сильнее отца, я лучше знаю дороги, чем Георгич, я стреляю лучше дяди Толи и охочусь лучше их всех. Их мир там, зарастает травой. А это мой мир, и я умею в нем жить.
Выбегаю наружу, книгу и куртку швыряю в крапиву и мчусь к дому Алинки.
Она одна, лут раскладывает.
— Эй, ты чего? У тебя такое лицо…
— Я хочу тебя поцеловать. — Дышу тяжело.
Стоит, растерялась.
— Ты меня спасла, ты потрясная, я хочу быть твоим мужчиной, — даю подробностей.
Оказывается, это было совсем не страшно. Губы у нее влажные, грудь тугая, она пахнет дорогой и женщиной. Отодвинуть ее от себя безумно трудно. Я хочу ее прямо сейчас. Но еще больше я хочу сделать кое-что другое.
— Алинка, ты из спортивного захватила жидкость для розжига?

Коробков уже снова сооружает свой блядский кинотеатр. Проектор подключил, ноутбук рядом с ним раскрыт. Сумерки, община подтягивается смотреть фильмы. Пусть рассядутся. Им сегодня реально будет на что посмотреть.
Я подхожу к столу, будто случайно. Флешка где? Флешка в ноутбуке. Коробкова кто-то окликает — очень удобно. У меня в одной руке жидкость, а в другой спички. Никто не успевает ничего понять. Ноут вспыхивает.
Алинка срывает простыню со стены дома и в пыль ее. Вот и простыня пылает. Не будет вам больше никакого кина.
Коробков вопит по-звериному и бросается к ноутбуку, голыми руками пытается выдернуть флешку. Совсем мозгов нет. Отшвыриваю его, трясет обожжеными ладонями. Плачет.
Алина берет меня за руку. В глазах у нее огонь. Старики орут, бабки рыдают, но к нам никто не пробует подойти. Потому что хозяева — это мы.